Приветствую Вас, Гость
Главная » Статьи » Мои статьи

Мир поэзия спасет...
Наше время отличается тем, что в последние годы чаше, чем когда-либо, мы открываем для себя все новые и новые имена. Оказывается, вдалеке от барабанного боя и парадного шествия соцреализма еще дышала и жила настоящая литература, замешенная на истине. Она была, она жила рядом с нами, но мы, одурманенные и разгоряченные во всеобщем штурме чего-то сюрреального, ее и не замечали, а порою просто растаптывали ее, выставляли на осмеяние, объявляли сумасшедшей, затыкали рот кляпом, на котором когда-то еще вчера было начертано: свобода – равенство – братство.
У нас еще и сегодня не совсем испарился, может, еще и более стоек тот лжепатриотический дух, тот национальный нигилизм, о котором так болезненно говорил в своих «Философических письмах» Чаадаев. Говорил лет сто пятьдесят тому назад, а злободневно и сегодня: «...в крови у нас есть что-то отталкивающее, враждебное совершенствованию»...
И не наша в том заслуга, что имена эти к нам возвращаются, возрождаясь из пепла. Это заслуга их великой Веры и Правды, ради чего они клали гордые свои головы на плаху. А нам еще предстоит пройти через самоочищение и покаяние и выйти к ним с ответом о своей сопричастности к той всерушащей великой силе, которая освистывала и изгоняла ахматовых, булгаковых, пастернаков, сахаровых...
Борис Чичибабин… Когда впервые услышал эту странную фамилию, что-то птичье, что-то женственное послышалось мне в ней. (Позже я узнал, что настоящая фамилия Бориса Алексеевича была Полушин). Его искренние душевные стихи сразу заняли место в моем сердце рядом со стихами Мандельштама, Пастернака, Тарковского (позже стихи Чичибабина напечатали в «Огоньке» за 1987 год).

Я груз небытия вкусил своим горбом:
смертельна соль воды, смертельна горечь хлеба, –
но к жизни возвращен обыденным  добром –
деревьями земли и облаками неба.

Эти строки мне вспомнились на небольшом вечере поэта в некрасовской библиотеке в Москве, что рядом с литературным институтом, где я учился в то время. Тогда я впервые увидел Чичибабина. Одетый очень скромно, даже бедно, высокий, сутулый, с выдающимся вперед кадыком на худой шее он напоминал верблюда. И с тех пор этот экспромтный образ верблюда в моем восприятии все больше и больше сливался с образом Бориса Чичибабина. Такому восприятию его образа соответствовала и аскетическая жизнь скромного служащего харьковского трамвайного депо («я тот же корм перетираю мудро... И весь я есть моргающая морда, да жаркий горб, да ноги ходока») и весь его внешний облик.
Голос его монотонный и тягучий брал слушателя с первых же строк. Впечатление усиливало и его украинский говор, и его сутулая, наклоненная вперед, но устойчивая поза (когда сидел на стуле), и его своеобразный чичибабинский ритм стиха:

Сними с меня усталость, матерь Смерть.
Я не прошу награды за работу,
Но ниспошли остуду и дремоту
на мое тело длинное, как жердь.
Я так устал. Мне стало все равно.
Ко мне всего на три часа из суток  
приходит сон, томителен и чуток
и в сон желанье смерти вселено...
Какая потрясающе открытая исповедь!
Каждая судьба по-своему испытывает свою жертву. На долю Бориса Чичибабина выпало много испытаний, но ни тюрьмы и лагеря, ни людское бездушье не смогли озлобить его нежную душу, сломить его высокую веру в поэзию, в красоту, в добро (правильнее было бы писать эти понятия с большой буквы). И когда он в сердцах говорит:
Не созерцатель, не злодей,
Не нехристь все же –
Я не могу любить людей,
Прости мне, боже.
Припав к незримому плечу
Ночами злыми,
Ничем на свете не хочу
Делиться с ними...

И все же мы чувствуем, как каждая строка здесь дышит болью и тревогой за людей, за их судьбы. Страшна их судьба. Страшен завтрашний день людей, «распявших Бога».
В один из дней, случайно встретив Бориса Чичибабина на Тверской,  я и мой сокурсник поэт Леонид Сафронов пригласили Бориса Алексеевича к нам в общежитие литературного института, и он любезно принял наше предложение. Мы взяли вина, закуски и устроили в нашей комнате на третьем этаже студенческого общежития в доме 9/11 по улице Добролюбова один из незабываемых вечеров поэзии. В набитой студентами и прокуренной комнате почти до утра мы читали друг другу стихи, говорили о жизни, о поэзии, о судьбах страны и ее народов. В его человеческой простоте и неторопливом разговоре, в его молчании между глубокими затяжками папиросы без фильтра и особой манере читать свои стихи, в его начитанности и эрудированности – во всем чувствовалось незаурядная поэтическая личность.
Много страданий натерпелся Борис Чичибабин от жизни и от людей. Лучшие свои годы поэт провел в изоляции. Но не опустился на дно жизни и сумел уберечь и сохранить в душе огонь поэзии. Поэт страдал, что не может любить этих людей, которые делали ему большие или мелкие пакости, и зла им не желал. Его душа тоскует по любви, но не находя ее в жизни, в душах людей, глубоко страдает. Братьев и сестер ему заменяет «лес вечерний». Он отдает свою любовь, свои чувства «желтоглазым травам», у которых учится «безграмотной науке» жить и любить.

И все мне снится сон,
что я еврейский мальчик.
… И в этом русском сне
я прожил жизнь мою.

Служитель Правды, служитель Музы, Борис Чичибабин никогда не был служителем власть имущим, придворным певцом или «датским» поэтом – стихотворцем, воспевающим особо замечательные даты. Такое реалистичное отношение Бориса Чичибабина к жизни с его болезненным ощущением несправедливости и неправды плохо вписывалось или совсем не вписывалось в общую типологическую рамку «советского человека», из которой нельзя было высовываться, не жертвуя чем-то очень важным. «Разочарованность в коммунизме» – вот обвинение, предъявленное Чичибабину.
Тебе, моя Русь, не богу, не зверю / молиться молюсь, а верить не верю.
Когда «во лжи облыжной» молчали и те, кто были в чести, и те, кто были слабы духом, находились и такие, кто поднимались на голгофу, неся свой тяжкий крест. Этих имен хулили. Этих имен теперь хвалим: Есенин. Пастернак. Булгаков. Цветаева. Ахматова. Платонов. Галич. Солженицын. Шаров. Шаламов. Верник...
Противник всякого насилья Чичибабин на своей, как говорится, шкуре испытал все «прелести» авторитарного режима Сталина. И пока в нас есть раболепие, страх, зависть, уверен поэт, до тех пор не умер Сталин. Монархизм деспотичен, в чьем обличии бы он не выступал. Через века посылает поэт свои проклятья императору Петру, «стелившему души как солому», за «боль текущего былому», «за то, что кровию упиться ни разу досыта не смог».
Своей гражданской позицией поэзия Бориса Чичибабина близка некрасовским истокам, чаадаевской философии:

Мы рушим на века и лишь на годы строим,
мы давимся в гробах, а божий свет широк, -
игра не стоит свеч, и грустно быть героем,
ни Богу, ни себе не в радость и не впрок.

Поэзии Чичибабина суждено пережить века. Она еще определит свое место во Времени: Не для себя прошу внимания,/ мне не дойти до тех высот,/ но у меня такая мания,/ что мир поэзия спасет,– продолжает поэт великую мысль Достоевского «красота спасет мир».
Борис Алексеевич был активным сторонником сближения славянских народов Украины и России. Он болезненно воспринял крущение великой советской державы, хотя и страдал от ее идеологии. Так и не смог он адаптироваться к новым реалиям перестроечного времени. Похороны его в декабре 1994 года в Харькове были многолюдны.
Нам остается лишь верить, что понимание и ощущение Поэзии и Красоты мир действительно спасёт.

1990

Категория: Мои статьи | Добавил: veche (09.06.2011)
Просмотров: 1286